Чарли привык к крови и крикам. Но эта ночь не кончалась. Он снова стоял в темном переулке, снова сжимал в руке нож, снова видел перед собой испуганное лицо. Удар, хрип, тишина. А потом — все сначала. Стены комнаты смыкались, часы били полночь, и он опять оказывался там, у входа в переулок, с холодной сталью в ладони.
Сначала он злился. Потом испугался. Теперь он просто устал. Устал от одного и того же страха в чужих глазах, от липкого ощущения на коже, от неизменного исхода. Петля затягивалась туже. Каждый круг был четче, болезненнее. Он начал замечать детали: трещину в асфальте, мерцающую вывеску, плач кошки за углом. Мир стал набором декораций для его личного ада.
Мысль, от которой сначала отмахивался, теперь грызла изнутри. А что, если остановиться? Не поднимать руку. Просто развернуться и уйти. Но петля держала не только его тело. Она держала саму его суть, то, что он собой представлял. Разорвать круг — значило столкнуться с чем-то, чего он боялся больше, чем бесконечного повторения: с самим собой. С тем, что останется, когда не станет ни ножа, ни жертвы, ни этой проклятой ночи. Тишина после выстрела оказалась страшнее самого выстрела.
Он смотрел на свои руки. Они знали только одно движение. Но где-то в глубине, под слоями привычного ужаса, шевелилось иное желание. Узнать, что будет после полуночи, если не совершить то, что должно случиться. Цена вопроса — вся его устоявшаяся вселенная. Игра стоила свеч. Или нет? Часы снова начали отсчет.
